Правильным, но громоздким названием этой статьи было бы такое: «История использования сознания в качестве средства для наблюдения в научной психологии». Если можно сказать, что сознательное переживание существует, тогда перед нами встает вопрос: не должна ли современная психология принимать во внимание данные о нем, как это было прежде? Моя работа могла бы называться даже так: «Что случилось с интроспекцией?» Один из распространенных ответов таков: интроспекция оказалась нежизнеспособной и потому постепенно стала сдавать свои позиции. Однако возможен и другой ответ: интроспекция все еще с нами, она находит себе применение в самых различных вариантах и вербальный отчет лишь один из них.
Первое утверждение — о крахе интроспекции — можно признать верным, если речь идет о той интроспекции, которую разрабатывал Титченер в Корнелле в 1900—1920 гг. Второе — о замаскированной интроспекции — принимается современными исследователями, утверждающими, что понятие сознательного опыта имеет смысл лишь в том случае, если оно определено на операциональном уровне.
Дуализм
Вера в существование сознательной психики (conscious mind) у человека так же стара, как философия и вера в бессмертие души — этой бессмертной части человека, который не есть одно лишь бренное тело. Отсюда и случилось, что нечто сознательное — это обычно лишь одна составляющая в дуалистической контраверзе, например, дух — в противоположность материи, рациональное — в противоположность иррациональному, цель — механизму. Были и психологические монисты, например Ламетри [44], который в 1748 г. утверждал, что человек — это машина (чем навлек на себя проклятие теологов), но даже он гораздо больше преуспел в редукции психических состояний, выделенных дуализмом, к их телесной основе, нежели в описании человека без обращения к дуализму.
Догма о бессмертии души, и длительное господство богословия неизбежно повлияли на психологию. Термины для обозначения души и психики не различаются во французском и немецком языках (Гате, Seele), а также в греческом и латыни (psyche, nous; anima, mens) так четко, как в переводе на английский. Именно способность мышления претендовала на бессмертие, и Декарт, ревностный католик, наделяет человека разумной душой, созданной из непротяженной вечной субстанции, и приходит к выводу, что животные — это мертвые бездушные автоматы [20]. Таким образом, Декарт стал родоначальником как дуалистической линии (с использованием интроспекции применительно к сознанию), так и объективного подхода (с механистическим пониманием рефлекса).
Английский эмлиризм закрепил дуализм и утвердил понятие сознания в психологии. Локк, Беркли, Юм, Гартли, Рид, Стюарт, Томас Браун, оба Милля и Бэн — все они различными способами описывали, то, как разум приходит к пониманию внешнего мира. Они признавали базовую дихотомию «дух — материя». Сейчас считается, что этим философам принадлежит честь открытия ассоциации, которая определяет отношения между элементами, составляющими разум или сознание [8, р. 157—245). Не было прежде — и не найдено поныне — подходящего термина для обозначения нематериальной части дихотомии «дух — материя». Джемс сетовал по этому поводу в 1890 г. [32, I, р. 185—187). Чаще всего используется или термин «душа» (mind,. Seele), или сознание (consciousness, Bewuptheit). Психологи XIX столетия обозначали эту дихотомию как психофизический параллелизм, и эта догма столь твердо запечатлелась в психологическом мышлении, что американская «операциональная революция» текущего столетия смогла победить, лишь преодолев громадные трудности.
Здесь едва ли стоит особенно вдаваться в подробности, описывая историю веры в то, что мы называем сознанием. Многие столетия существование сознания казалось очевидным, само собой разумеющимся фактом, основной, неоспоримой реальностью нашего собственного бытия. «Cogito, ergo sum», — сказал Декарт. Джемс обобщил это так [32, 1„ р. 185]: «Интроспективное наблюдение — вот то, на что нам следует полагаться в первую очередь, главным образом и всегда. Понятие «интроспекция» необходимо четко определить — оно означает, очевидно, смотрение в собственную душу и отчет о том, что мы там открываем. Каждый согласится, что мы обнаруживаем при этом состояния сознания. Насколько мне известно, наличие таких состояний еще ни один критик не подвергал сомнению, каким бы скептиком ни был он в других отношениях. Существование познавания такого рода есть незыблемый факт, в то время как в отношении других явлений нередко случается, что в сфере философского сомнения они вдруг теряют ясность своих очертаний. Все люди непоколебимо уверены, что они ощущают себя мыслящими, что они могут отличать свои психические состояния (такие как внутренняя активность или страсть) от объектов, вызывающих эти состояния. Я считаю, эту уверенность самым фундаментальным постулатом психологии и отвергаю какое-либо исследование этой уверенности как слишком метафизическое».
В целом философы, физиологи и физики, заложившие основы новой экспериментальной психологии в 1850—1870 гг., — Фехнер, Лотце, Гельмгольц, Вундт, Геринг, Мах и их сотрудники — были сторонниками концепции психофизического параллелизма и вполне согласились, бы с точкой зрения Джемса. Психология — даже новая «физиологическая психология» — в сущности изучала сознание, и ее главным методом была интроспекция. Физиология потому сомкнулась с психологией, что «параллелисты» верили положению, высказанному Гексли: «Нет психического без нервного» [30, 1874 г.] и поэтому использовали оборудование физиологической лаборатории для контроля стимуляции и записи эффектов нервных ответов.
Так что же такое интроспекция (innere wahrnehmung)? Существует множество мнений относительно того, каким образом сознание наблюдает свои собственные процессы, их история берет начало еще от Аристотеля и Платона. Эйслер обобщил взгляды 84 авторов на эту тему — от Аристотеля до начала нынешнего столетия [21, III, p. 1735—1742]. Локк, основатель эмпиризма, утверждал, что все идеи — следует говорить: «содержания сознания» — возникают или посредством чувственного опыта, который доставляет знания о внешнем мире, или посредством рефлексии — внутреннего чувства, дающего знание о собственных действиях души. Ранние эмпиристы считали, что ни ощущение, ни рефлексия не могут вводить человека в заблуждение. Сформировалось убеждение, что иметь сознательное переживание значит то же, что знать о том, что ты его имеешь. Это позволило Вундту, строившему свою новую систематическую физиологическую психологию на основе английского сенсуализма, решительно определить интроспекцию как непосредственный опыт [98, р. 1—6]. Он полагал, что факты физической науки опосредствованы и производны с помощью умозаключений от выводов непосредственного опыта, в котором и через который они непосредственно даны и составляют субъективный предмет психологии. Эта точка зрения наводит на мысль, что, по Вундту, интроспекция не может обманывать, однако на деле мы видим здесь противоречие, поскольку в Вундтовой лаборатории уделялось большое внимание тренировке способности к интроспективному наблюдению и точному описанию сознания.
Брентано писал в 1874 г.: «Феномены, постижимые умственно, верны сами по себе. Поскольку они возникают, постольку они существуют в действительности. Кто откажется признать в этом огромное преимущество психологии над физическими науками?» [12, I, р. 131 — 203].
Джемс заметил на это: «Если бы иметь чувства или мысли в их непосредственной данности было бы вполне достаточно, то дитя в колыбели было бы психологом, и к тому же непогрешимым!» [32, I, р. 189]. Огюст Конт, основатель позитивизма, дал классическое возражение против очевидной адекватности непосредственного переживания, указав, что интроспекция, будучи деятельностью души, будет всегда находить душу, занятую интроспекцией, но никогда — какими-то другими из разнообразных деятельностей. По сути, аргумент Конта гораздо больше, чем просто игра слов. Он соответствует утверждению, что интроспекция — не процедура, а только лишь признание того факта, что знание, однажды данное, существует как знание. Конт жаловался, словно бихевиорист XIX века, что интроспекция недостоверна, что она дает описания, которые часто не могут быть проверены, что во многих отношениях ее данным не хватает позитивного характера, требуемого наукой.
Д. С. Милль ответил на возражения Конта и утверждал, что интроспекция — это процесс, который требует тренировки для обеспечения достоверности. Она не является строго непосредственной, поскольку включает память — возможно, непосредственную память, тем не менее, непосредственные воспоминания — это не есть данные сами по себе, и здесь возникает вероятность ошибки [53, р. 64]. По поводу этого вопроса в целом смотри блестящие рассуждения Джемса [32, I, р. 187—192]. Точка зрения Милля подкреплена современным пониманием того, что почти невозможно отличить анестезию от непосредственной антероградной амнезии: человек, чья память длится 1 секунду, имеет столь же глубоко ущербную способность к интроспекции, поскольку практически он бессознателен так же, как любой реагирующий организм или машина.
Классическая интроспекция
Можно считать классической интроспекцию, которая была определена через достаточно формальные правила и принципы и возникла непосредственно из ранних исследований Вундтовой лаборатории в Лейпциге. Конечно, для интроспекции нет каких-либо неизменных правил. Великим людям свойственно не соглашаться друг с другом и изменять свои позиции. Тем не менее, по существу и Вундт, и Кюльпе до его отъезда из Лейпцига, и Г. Э. Мюллер в Геттингене, и Титченер в Корнелле, и многие другие, менее важные «интроспекционисты», признававшие первенство этих ученых, были едины. Штумпф в Берлине придерживался менее строгих принципов, а более поздняя интроспекционистская доктрина Кюльпе, развитая им после того, как он пришел в Вюрцбург, противостоит Вундту и Титченеру. Классическая интроспекция в общем смысле — это убеждение, что описание сознания обнаруживает комплексы, образуемые системой сенсорных элементов. Именно против этой доктрины восстали Кюльпе в Вюрцбурге, бихевиористы под руководством Уотсона и гештальтпсихологи по инициативе Вертгеймера. Интроспекционизм получил свой «изм» потому, что восставшие новые школы нуждались в ясном и четком обозначении оснований, которым они противопоставляли собственные, принципиально новые черты. Ни один сторонник интроспекции как базового метода психологии никогда не называл себя интроспекционистом. Обычно он называл себя психологом.
Вундт, пытавшийся утвердить новую психологию как науку, обратился к химии как к ее модели. Следствием этого выбора явился элементаризм его системы, дополненный ассоцианизмом в целях обеспечения задач синтеза. Психологические атомы — это ощущения (чистые ощущения) и, возможно, также простые чувства и образы. Психологические молекулы — это представления (Vorstellungen) и более сложные образования (Vorbindungen). Поскольку взгляды Вундта относительно простых чувств и образов менялись с течением времени, именно ощущения стали постоянной «материей» всех хороших описаний сознания. Так, спустя полвека Титченер заключает, что «сенсорные» (sensory) — прилагательное, которое наилучшим образом обозначает природу содержаний сознания [85, р. 259—268]. Своим пониманием интроспекции Вундт зафиксировал элементаризм и сенсуализм, и в дальнейшем интроспекционизм в своих лабораториях неизменно обнаруживал сенсорные элементы, поскольку они были результатами «хорошего» наблюдения. Разумно предположить, что сама атмосфера этой лаборатории и местная культурная традиция сделали больше для увековечения этих представлений, чем доводы в защиту наблюдения, приводимые в публикациях.
Хотя Вундт определил предметом психологии непосредственный опыт [97; 98, р. 1—6], он все-таки отличал интроспекцию (Selbs-tbeobachtung) и внутреннее восприятие (innere Wahrnehmung). Внутреннее восприятие может быть ценным само по себе, но это еще не наука. Вундт настаивал на тренировке испытуемых. Даже в экспериментах на время реакции в лейпцигской лаборатории испытуемые должны были долго тренироваться для выполнения предписанных актов перцепции, апперцепции, узнавания, различения, суждения, выбора и т. п., а также сразу сообщать, когда сознание отклоняется от требуемых задач. Так, Вундт указывал, что ни один испытуемый, который выполнил менее 10000 интроспективно протоколированных реакций, не подходит как источник сведений для публикации из его лаборатории. Некоторые американцы, Кеттел в их числе, считали, однако, что психика нетренированного испытуемого тоже может представлять интерес для психологии, и позднее по этому поводу возникла небольшая дискуссия между Болдуином и Титченером [8, р. 413, 555]. В целом понимание интроспекции Вундтом было гораздо либеральнее, чем обычно думают: в формальной интроспекции он оставил место и для ретроспекции, и для непрямого отчета. Гораздо менее податлив он был в отношении элементов и их сенсорной природы.
Событием для интроспекции явилось принятие концепции, согласно которой физика и психология отличаются друг от друга не фундаментальным материалом, но лишь точками зрения на него. Мах в 1886 г. выдвинул положение о том, что опыт («ощущение») составляет предмет всех наук [48], а Авенариус несколькими годами позднее — что психология рассматривает опыт как зависящий от функционирования нервной системы (он назвал ее «системой С»), а физика — как независящий от нее [3].
Затем, когда эти два философа согласились, что между ними нет противоречий, они оказали большое влияние на Кюльпе и Титченера, находившихся тогда в Лейпциге. Кюльпе в своем учебнике 1893 г. представил это различие между психологией и естественными науками как различие в точках зрения [41, р. 9—13], но Титченер придал ему особенно большое значение. В 1910 г. он говорил, что данные интроспекции — это «общая сумма человеческого опыта, рассматриваемого в зависимости от переживающего субъекта» [79, р. 1—25], а позже он смог написать формулу:
интроспекция = психологическое (ясное переживание-отчет),
что означает: интроспекция есть наличие ясного (clear) переживания с психологической точки зрения и отчет о нем тоже с психологической точки зрения [83, р. 1—26].
Замените психологическое на физическое, и вы получите формулу для физики. Избитый пример интроспекции — иллюзия: случай, когда восприятие отличается в каком-то отношении от стимула-объекта. В восприятии переживание рассматривается как раз так, как оно протекает, в зависимости от характера восприятия воспринимающим лицом, т. е. в зависимости от деятельности его нервной системы. Испытуемый должен отвлечься от физической фактуры объекта. Пусть физик обращается к ней с помощью измерения и прочих физических методик. Титченер отстаивал такой взгляд на это различие всю свою жизнь [85, р. 259—268].
Именно Кюльпе расщепил психологический атом Вундта, разложив ощущение на четыре неделимых, но независимо изменяющихся свойства: качество, интенсивность, протяженность и длительность [41, р. 30—38]. Позднее этот взгляд разделял Титченер [6, р. 17—35].
Одна из наиболее всесторонних дискуссий по проблемам интроспекции была начата эрудитом Мюллером в 1911 г. [55, р. 61—176]. Он оказался еще более либеральным, чем Вундт, и оставил место для всех непрямых и ретроспективных форм интроспекции. Будучи главным образом, заинтересованным в приложении интроспекции к исследованиям памяти, он проводил различие между настоящим воспоминанием о прошлой апперцепции прошедшего события и настоящей апперцепцией настоящего воспоминания о прошедшем событии — важное различение, поскольку о текущей апперцепции можно расспросить, а прошлая апперцепция зафиксируется и не сможет больше служить предметом исследования.
Не кто иной, как Титченер, наложил самое большое ограничение на интроспекцию, потребовав исключить значения из всех описаний сознания. Поначалу Титченер держал это представление про себя, называя появляющиеся в отчетах значения «ошибками стимула». Он настаивал на том, что тренированный испытуемый, принявший психологическую точку зрения, описывает сознание («зависимый опыт») и не делает • попыток описать стимул-объект («независимый опыт», данный с точки зрения физики) [5; 79. р. 22]. После того как Кюльпе попытался обнаружить безобразные (несенсорные) мысли в сознательных процессах суждения, действия и других мыслительных процессах, Титченер построил свою критику этих положений на запрете использовать, какие бы то ни было значения в данных интроспекции [80]. Он доказывал, что прямое описание (Beschreibung; cognitio rei) дало бы разновидность сенсорных содержаний, ставших стандартными в классической интроспекции, и что заключения о данных сознания (Kund-gabe; cognito circa rem) — это значения, которые не существуют в виде наблюдаемых сенсорных процессов [81; 82]. Отсюда его психология даже получила название экзистенциональной, потому что он был убежден, что значения, выступающие как предположения, лишены положительного характера, который имеют ощущения и образы как экзистенциональные данные.
Никогда не было полностью правильным утверждение, что интроспекция — это фотография и что она разрабатывалась без помощи предположений и значений. Обратимся к типичным интроспективным исследованиям Титченера [28; 58; 25; 64; 59; 16; 31]. Налицо чересчур большая зависимость от ретроспекции. Порой требовалось 20 минут на то, чтобы описать продолжавшееся 1,5 секунды состояние сознания, и в течение этого времени испытуемый ломал голову, силясь вспомнить, что же на самом деле случилось более чем за 1000 секунд до этого, опираясь, естественно, на предположения. На Йелльской встрече АРА в 1913 г. J. W. Baird с большим энтузиазмом подготовил публичную демонстрацию интроспекции в исполнении обученного (trained) испытуемого, но представление не получилось впечатляющим. Интроспекция со сведенным к минимуму количеством предположений и значений вылилась в занудное перечисление сенсорных элементов, которые, как считалось, не обладали почти никакой функциональной ценностью для организма и потому не представляли интереса, особенно для американских ученых.
Классическая интроспекция, как мне кажется, утратила свой блеск после смерти Титченера в, 1927 г., поскольку продемонстрировала функциональную бесполезность, казалась скучной и к тому же была недостоверной. Самому духу лабораторных исследований присущ описательный подход, так что-то, что получено в одной лаборатории, невозможно проверить в другой: невозможно удостовериться в истинности интроспективных отчетов о состояниях сознания, сопровождающих действие, чувство, выбор и суждение. Поэтому не приходится удивляться, что Кюльпе, Уотсон и Вертгеймер — все в течение одного десятилетия (1904—1913) энергично выступили против оков этого идеалистического, но жесткого педантизма.
Описание неощутимого
То, что получило название систематической экспериментальной, интроспекции, развивалось в Вюрцбурге в 1901—1905 гг. под руководством Кюльпе [8, р. 101—410, 433—435]. Кюльпе, испытавший, подобно Титченеру, влияние позитивизма Маха, переехал из Лейпцига в. Вюрцбург с убеждением, что экспериментальная психология должна изучать также и мышление. Новая экспериментальная психология умела обращаться с ощущением, восприятием и реакцией, а Эббингауа в 1885 г. добавил к этому списку память. Вундт сказал, что мысль не может быть изучена экспериментально. Однако позитивист Кюльпе был уверен, что ему надо лишь найти испытуемых, готовых мыслить в контролируемых условиях, а затем получить у них интроспективный отчет о мыслительных процессах.
Последовала блестящая серия работ, выполненных учениками Кюльпе: Майером и Ортом по ассоциации (1901 г.), Марбе по суждению, Ортом по чувству (1903 г.), Уоттом по мышлению (1905 г.), Ахом по действию и мышлению (1905 г.). В каждой из этих работ утверждалось, что так называемая классическая интроспекция не соответствует ни одной из названных проблем. Майер и Орт описали цепочку ассоциированных образов в процессе мышления, но не обнаружили в интроспекции указаний на то, как мысль направляется к своей цели [50]. Марбе нашел, что если суждения можно легко выражать в терминах образов, то интроспекция не дает ни малейшего намека на то, как и почему они сформированы [49]. В исследованиях Орта чувство «сопротивлялось» интроспективному анализу, так что. ему пришлось изобрести не вполне ясный термин сознательное отношение, чтобы описать эмоциональную жизнь. У его испытуемых чувства, конечно, не проявлялись в виде ощущений или образов. Уотт и Ах независимо друг от друга пришли к взаимно согласующимся результатам. Уотт, дабы сделать интроспекцию эффективнее, изобрел прием дробления (fractionation): он разделял психологическое событие (event) на несколько следующих один за другим периодов и исследовал каждый из них в отдельности, тем самым добивался редукции памяти и заключений, которые включались в интроспективный отчет. И все же сущность мышления оставалась для него неуловимой, пока он не понял, наконец, что целенаправленность мышления задается задачей или инструкцией — он называл это задачей — Aufgabe,— которую испытуемый принял до того, как начался процесс его мышления [92]. Ах развил понятие детерминирующей тенденции как ведущего бессознательного принципа, который направляет сознательные процессы по заранее заданному руслу к решению задачи. Он же разработал процедуру дробления с хроноскопическим контролем и дал формулировку метода: «систематическая экспериментальная интроспекция». И детерминирующая тенденция, сама по себе неосознаваемая, и сознательные процессы, ею направляемые, оказались для испытуемых Аха непредставимыми в терминах классической интроспекции, т. е. на языке ощущений и образов. Для этих смутных, ускользающих содержаний сознания Аху пришлось ввести термин — сознанность, а его испытуемые научились описывать свое сознание в терминах ненаглядных переживаний сознания (unanschauliche Bewuptheiten) [1].
Представители Вюрцбургской школы полагали, что с помощью метода интроспекции они открыли новый вид психических элементов, но понятие сознанности не получило такого признанного статуса, как ощущение и образ. Вместо этого говорили об открытии Вюрцбургской школой безобразного мышления, и многие именно это ставили ей в упрек: открытие носит чисто негативный характер, пусть мысли — это не образы, но что же они такое? Титченер, правда, считал, что он знает ответ на этот вопрос. По Титченеру, мысли, о которых говорят вюрцбуржцы, представляют собой отчасти установки сознания (attitudes), которые являются смутными, мимолетными паттернами ощущений и образов, отчасти значения и суждения, которые должны быть исключены из психологии, ибо задача их изучения не является адекватной описанию [80].
С высоты прошедших 40 лет мы видим, что главный вклад этой школы — это понимание важности неосознанной задачи и детерминирующей тенденции. Течение мысли детерминируется неосознанно — вот вывод, который был подготовлен духом времени в период его открытия. Тогда же Фрейд обнаружил, что область мотивации обычно недоступна интроспекции. Однако вывод Кюльпе несколько отличается от такого понимания. Он считал, что наличие едва уловимых сознанностей установлено достоверно, но при этом называл их функциями, чтобы отличить от ощущений и образов классической интроспекции, которые называл содержаниями [43]. Функция и содержание — вот два вида данных о сознании, составляющие вместе то, что обозначается как двухчастная психология позднего Кюльпе. Так своим выбором Кюльпе объединял интроспекцию Вундта с интроспекцией Брентано. Он также способствовал грядущему протесту против Вунд-товой интроспекции со стороны гештальтпсихологии.
Осознанность умственной активности
В то время почти все философы и психологи были дуалистами, а большинство психологов к тому же еще и психофизическими параллелистами. Если вы полагаете, что явления сознания зависят от процессов в мозгу, но полностью отделены и отличны от них, тогда вы должны допускать и некоторый род интроспекции или внутреннего восприятия, посредством которого вы получаете свидетельства о психических явлениях. Бихевиористский монизм XX века был неизвестен в XIX. Вера в некоторый род интроспекции была общей и для психологии, и для обыденного сознания.
Обращение к интроспекции было особенно важно для психологии акта, которая заявляла, что тщательное и беспристрастное исследование сознания показывает, что оно состоит не из стабильных элементов, подобных образам и ощущениям, но из интенциональных актов, направляемых на объект, или актов, сознательно устремляемых к цели [8, р. 439—456, 715—721]. Мы уже видели, что Брентано защищал интроспекцию как самодостоверную (selfvalidating). Он был представителем интенциональной психологии акта и, будучи современником Вундта, сформулировал дилемму между вундтовскими элементами сознания и своими актами [12]. Брентано оказал влияние на субъект-объектно-конативную психологию (волевого действия) Джеймса Уорда 1886 г., пересмотренную им в 1918 г. [87], а Уорд повлиял на Мак-Дугалла, который, несмотря на то, что уже раз определил психологию как науку о поведении, разработал в 1923 г. целевую психологию — такую систему, в которой цель и стремление выступили характеристикой любой психической активности [51].
В Германии Штумпф, стимулируемый учением Брентано о психических актах и аргументами Гуссерля в пользу феноменологии как наипростейшего описания опыта [29], пришел к выводу, что вундтовская интроспекция производит данные феноменологии, однако собственно психология скорее всего состоит из актов (Брентано), или, как Штумпф называл их, психических функций [76]. Таким образом, будет правильно сказать, что к 1915 г. и Штумпф и Кюльпе верили, что существуют два рода интроспективных данных: с одной стороны, феномены (Штумпф) и элементы (Кюльпе), с другой — оба верили в функции (акты). Кюльпе был склонен думать, что, функции наблюдаются ретроспективно (riickschauende Selbsbeobachtung), а элементы — немедленно (anshauende Selbstbeobachtung) [43, p. 42—45].
За исключением Титченера и его сподвижников, американская психология все время стремилась быть практической и функциональной в дарвиновском смысле. Как таковой ей было предопределено стать бихевиористской. Поэтому интересно отметить, что ранняя американская функциональная психология Джемса, Дьюи, Энджелла и Чикагской школы была интроспективной. Организмы приобрели сознание вследствие его адаптивной функции, гласил их довод. «Когда ровное течение привычного действия прерывается внешними событиями, тогда, чтобы решить проблемы организма, — говорил Джемса Энд-желл,— включается сознание» [2; 9, р. 276—-278]. Именно в силу того, что функциональная психология рассматривала данные сознания как нечто существенное для понимания приспособления человека к своему окружению, Уотсон, закладывая основы бихевиоризма, провозгласил, что он столь же против функциональной психологии, сколь и против интроспекционизма.
Феноменологическое описание
Следующий протест против устоев классической интроспекции связан с открытиями гештальтпсихологии, вообще говоря, с открытиями Вертгеймера, изложенными в его работе в 1912 г. по восприятию движения [94]. Вертгеймер исследовал условия возникновения видимого движения. Оказывается, можно наблюдать движение и тогда, когда стимульный объект не движется, как в случае дискретного стимула. Таким образом, видимое движение — это явление сознания, а не физическое явление. Классическая интроспекция потребовала бы описывать воспринимаемое движение в терминах или элементов сознания, или умственных процессов (образов и ощущений), или, возможно, качеств ощущений. Однако Вертгеймер думал, что любое обращение в анализе к этим понятиям будет излишним. Воспринимаемое движение может быть признано само по себе, условия, вызвавшие его, можно изучить — зачем же тогда возиться с этими лейпцигскими видимостями объяснения? Так как видимое движение, таким образом, может быть немедленно принято как идентифицируемый феномен, Вертгеймер назвал его «фи-феноменом». В 1912 г. идея феноменологии витала в воздухе. Гуссерль использовал этот термин для обозначения свободного беспристрастного описания опыта («бытия») [29], Штумпф перенял его [76]. Таким образом, Келер и другие психологи стали говорить о данных прямого опыта всегда как о феноменах, избегая всех тех слов, что ассоциировались с классической интроспекцией. Позднее именно такое феноменологическое наблюдение стало техникой, сменившей интроспекцию [8, р. 601—607].
Эта Magna Carta феноменологии вскоре вызвала к жизни множество хороших исследований в большинстве своем по проблемам восприятия. Работа Катца по константности яркости [34], выполненная в лаборатории Г. Э. Мюллера, даже несколько предшествовала работе Вертгеймера, а классическое исследование фигуры и фона Рубина [68] появилось лишь немного позже. Началась целая серия поисков законов восприятия формы — исследований, в которых были введены новые описательные понятия, как-то: организация и артикуляция и новые функциональные понятия, такие как близость, замкнутость, перенос и константность [8, p. S11—614].
Почти все эти исследования восприятия проводились в духе дуализма. Это выражалось в попытках отыскать стимульные условия или же структуры мозга, необходимые и достаточные для осуществления процесса восприятия. Вертгеймер, Келер и Коффка — все они , поддерживали принцип изоморфизма, т. е. гипотезу о том, что структура поля восприятия топологически подобна структуре поля соответствующих процессов мозга, и хотя ни гештальтпсихология, ни экспериментальная феноменология не выдвигают изоморфизм в качестве базового понятия, тем не менее изоморфизм требует определенного дуализма, и таким образом оба явления — восприятие и физиологические процессы мозга — объединяются этим термином в психофизиологическом соответствии друг другу. Прекрасная книга Келера 1920 г. «Физические гештальты» отстаивала именно эту точку зрения [36].
Одновременно с тем, как гештальтпсихология набирала силу, слабела классическая интроспекция. Работа Вертгеймера по феноменальному движению появилась в 1912 г. [94]. Кюльпе умер в 1915 г. Келер работал с обезьянами на острове Тенерифф во время I мировой войны, тогда же он применил новые феноменологические принципы к описанию психологии обезьян [35]. Студенты Коффки были заняты публикациями статей по проблемам восприятия. В 1920 г. умер Вундт, т. е. в тот год, когда Келер опубликовал «Физические гештальты» [36]. В 1922 г. Келер прибыл в Берлин, чтобы сменить Штумпфа. В 1921 г. гештальтпсихологи начали издавать новый журнал, отражающий их интересы,— «Psychologische Forschung», Вертгеймер использовал страницы его ранних выпусков для выступлений против классической интроспекции [94]. Коффка изложил их суть на английском языке для американцев в 1922 г. [38]. В 1927 г. умер Титченер. «Гештальтпсихология» Келера появилась в 1929 г. [37], а «Принципы» Коффки в 1935 г. [39]. Можно сказать, что к 1930 г. феноменологическое наблюдение одержало победу над классической интроспекцией.
Гитлер был причиной того, что способные плодотворно работать гештальтпсихологи переехали в Америку. Победа феноменологии, которой способствовала смерть Титченера, не была триумфальной, так как другие силы толкали американскую психологию к бихевиоризму. Тем не менее, феноменология оставалась не только уважаемой, но и оказывалась полезной при разработке многих психологических проблем, о чем свидетельствует недавнее феноменологическое исследование видимого мира, выполненное Гибсоном [26]. Итак, здесь мы подошли к тому, что можем сказать: интроспекция все еще практикуется, если не ограничивать термин «интроспекция» его корнелльско-лейпцигским значением.
Протоколы пациентов
Внимание, которое современная психопатология уделяет бессознательному, заставляет ее дополнительно заниматься проблемами сознания. Так психоанализ подчеркивает важность для терапии перевода вытесненных идей из области бессознательного в сферу сознания. И когда в процессе анализа пациент, лежа на кушетке, сыплет ассоциациями, тем самым он дает аналитику информацию именно о своем сознании (Kundgabe), хотя и обходится без классической интроспекции. Когда же и как психопатология занялась содержанием сознания?
Почти всегда первое проявление того, что сейчас мы называем душевной болезнью, лежит в ненормальном, неадекватном поведении. Аномальная личность, будь то ведьма или больной, вначале привлекает наше внимание странным, вызывающим поведением. Явными симптомами, требующими общественных мер лечебного или предохранительного характера, обычно и являются не сообщения о видениях или жалобы на голоса, а такие отклонения в поведении от нормы, которые причиняют неудобства другим. Однако психопатология, выросшая в духе веры в дуализм, в главном никогда не была бихевиористской. В ней всегда существовала презумпция сознательности: состояние ведьмы считалось сознательным, хотя дьявол, возможно, завладел ее волей; позднее к сознательным явлениям относили также галлюцинации и иллюзии истерических больных. Субъективизм, всегда стоящий за этими симптомами, нечасто выражался, открыто до конца XIX века.
Сообщение Зильбурга проясняет то, как из понимания одержимости дьяволом начиналась идея душевных расстройств [96; 99]. По отношению к одержимым и умалишенным, кроме людей знатных, терапия состояла из дисциплины, угроз, оков и побоев. Ценность таких средств была разве что в том, чтобы дать разрядку тем, кто осуществлял наказание. Даже Возрождение, которое, говорят, «открыло человека», не освободило этих несчастных жертв нетерпимой богословской самонадеянности. Только в начале XIX века, благодаря Пинелю и его последователям, наступил поворот к гуманному лечению. В течение XVII и XVIII веков в качестве субъективных данных о причинах душевных расстройств выступают сообщения о меланхолии (иногда оканчивающейся самоубийством), страстях, бредовых состояниях («ошибках рассудка»), фантазиях, раздражительности, настроениях и гневе, сплине (хандре), ипохондрии, истерических расстройствах, любви. Злым духом могли быть женская галлюцинация, иллюзия, проекция желания или же неверное представление о том, что думают другие люди. Реформы XIX века, касающиеся лечения душевнобольных, и появление понятия душевной болезни (Пинель, 1801) немного сделали для субъективизации психопатологии [61]. Теория гипноза (так был назван научный преемник месмеризма), принадлежащая Брейду, была основана на понимании внушения принципиально как психической, а не сознательной сущности [11]. Льебель же с помощью гипноза лечил радикулит; осуществлял ли пациент самонаблюдение, когда говорил, что чувствует боль? Льебель был дуалистом, так как название его книги утверждает, что он изучал «Воздействие души на тело» (Faction de la morale sur le phusique) — это был трактат о психосоматической медицине 1866 г. [45]. Позже Шарко описал признаки истерии, а равно, как он полагал, и гипноза, но большая часть этих признаков была описана им не в терминах сознания, а представляла собой такие явления, как анестезия, амнезия, кататония [15, III, IX]. Крепелин, некогда ученик Вундта, создатель классической системы душевных болезней, достигшей зрелости около 1896 г., установил базовое разделение на миниакально-депрессивные психозы, шизофрению и слабоумие [40]. Таким образом, он признал эйфорию, депрессию и галлюцинации симптомами душевной болезни, но этого совсем недостаточно, чтобы сказать, что его психиатрия основывалась на некотором роде интроспекции.
Все же последнее десятилетие XIX века было тем периодом, когда психопатология стала по-настоящему психологической дисциплиной. Оно было отмечено появлением вначале Жане, а потом Фрейда. Классическое исследование симптомов истерии Жане появилось в 1892 г. [33], а замечательная книга Фрейда о толковании сновидений — в 1900 г. [24]. Теория истерии Жане, сформулированная в понятиях диссоциации и сокращения поля внимания, была психологической, хотя и не интроспективной. Фрейд совместно с Брейером открыли разговорный метод — «talking cure», из которого возник психоанализ [13]. В течение настоящего столетия психоанализ оказал глубокое воздействие на психиатрию. В психиатрию не только перешли многие положения психоанализа, хотя система в целом отвергалась, но и само психиатрическое интервью было приспособлено как для анализа сознания, так и для перевода в сознание тех забытых фактов, отсутствие которых составляло симптом психической болезни. В наше время интервью и кушетка используются как средства особого рода интроспекции, которая тщательно исследует сознание и стремится перевести забытое через порог.
Один из наиболее ясных призывов к использованию самонаблюдения в патопсихологии был сделан Мортоном Принсом, сторонником Жане в Америке, который долго занимался изучением расщепленных перемежающихся личностей. Однажды Принс высказал предположение о том, что интроспективные отчеты можно получить одновременно от двух сознательных личностей, даже если они имеют всего один набор рецепторов и эффекторов. Можно, думал он, одной личности задавать вопросы в письменной форме, т. е. зрительно, а отчет получать устный, в то время как другой личности вопросы предъявлять на слух, а ответы получать письменно. Это трудная форма разделения. Когда она была апробирована, то оказалось, что протоколы большей частью состоят из заученных клише или бессмыслицы [69]; тем не менее, протоколы пациентов Принса — это некоторого рода интроспекция. Операционалист может, конечно, представить эти протоколы в виде различных реакций, так как продуктом любого сознания являются данные, которые могут быть описаны в бихевиористских терминах. Однако это обстоятельство не изменяет ощущения реальности, которое испытывают психопатологи как в отношении сознания, открывающегося через интроспекцию, так и в отношении бессознательного, наблюдаемого с помощью опосредствующих техник.
Перевод с английского А. В. Рощина и И. В. Твердовского под ред. А. Н. Ждан
(Окончание статьи будет опубликовано в •№ 3, 1991 г.)
[1] Из кн.: Psychological Bulletin. 1953. Vol. 50, N 3. P. 169—189.